Лессинг о цели и смысле истории

Яркую и оригинальную интерпретацию смысла человеческой истории предпринял немецкий мыслитель Теодор Лессинг (1872-1933) в книге «История как придание смысла бессмысленному», которая вышла в Лейпциге в 1920-х го­дахЯркую и оригинальную интерпретацию смысла человеческой истории предпринял немецкий мыслитель Теодор Лессинг (1872-1933) в книге «История как придание смысла бессмысленному», которая вышла в Лейпциге в 1920-х го­дах. Книга имеет характерный подзаголовок — «Рождение истории из мифа». Необходимо отметить, что Лессинг, один из самых незаурядных философов истории, до сих пор, к сожалению, мало известен в России. В своей работе он опровергает все подходы к философии истории — от Вико до Шпенглера, всех обвиняя в увлечении наивным реализмом, и приводит убедительные аргументы, доказывающие непо­нимание его предшественниками специфики исторического. С его точки зрения, и однолинейные, и циклические, и монадологические концепции — все одинаково поверхностно пытались построить историю на принципах естествознания, механики.

С его точки зрения во всех историко-философских концепциях можно выделить три понимания:

  1. История понимается как поток, линейно нацеленный и направленный. Поток состоит из капель. Капли — это народы и частные индивиды. Они все загоняются в поток истории. Как говорил Ранке, в полное обещаний море будущего. Эта схема взята у Гегеля и Вико.
  2. История понимается как волчок или игра в колечки. Согласно модели Эмерсона, если камень падает в воду, на поверхности возникают сотни кругов, которые, как ка­жется, друг с другом играют и друг друга вытесняют. Каждый круг соответствует народу, империи, культуре. В такую «конструктивную», по Лессингу, игру играли в Германии Шпенглер, Кайзерлинг, Макс Шелер.
  3. История понимается как последовательность многих или бесчисленных отдельных шаров. Каждый шар — это любое персональное единство, любое Я, образующее духовную самость. Нечто подобное присуще фасеточному зрению мухи. Эта схему можно найти у Лейбница, Фихте или Гербарта.

Возможности исторического образа не могут быть исчерпаны, как считает Лессинг, поверхностными формами, например линейными. Историю нельзя мыслить как предмет во времени и пространстве — ни линейно, ни поверхностно, ни комплексно. Она должна мыслиться по аналогии с организмом, как растущее дерево или лес.

Главная идея всех господствовавших в прошлом и существующих ныне философско-исторических концепций заключается в том, что история есть образ мира, образ «самой действительности». Но что такое действительность? Это только конструкт сознания и не более того. Если бы исто­рия была знанием о действительных событиях, тогда она, как и все науки, должна была вытекать из механики, так как весь человеческий опытный мир есть всегда мир осознанной действительности, и подчиняется он таким формам, благодаря которым все мертвое и все живое осознается в предметных дискретных формах, осознается механически и только в таком виде может войти в «действительность».

Предположим, что цель исторического описания, «установить, как это действительно было». Что могла бы предложить такая история? Бессмысленные жизненные заметки муравейника, в котором все кишит, все охотятся друг за другом из-за голода, страсти или тщеславия, пока этот му­равейник не исчезнет с лица земли в результате похолода­ния или каких-либо других пертурбаций.

Действительность истории, очевидно, открывалась бы как непроницаемая изгородь лжи, фальсификаций, бессмыс­лиц — бесконечно упрощенных интерпретаций личности, человеческой природы. Упрощенных потому, что перепле­тение нитей, причинные отношения фактов, взаимосвязь событий всегда могут быть другими, чем желается. Лессинг считает, что никакая логическая последовательность, ника­кая «ценность», никакое -«право» не входят в содержание истории. Наоборот, факты истории до того, как они были упорядочены идолами предрассудков, есть не что иное, как результат   игры в рулетку или в кубики.

Никакой другой действительности нет, есть только «че­ловеческая осознанная действительность», везде и без исклю­чения. Ее источником может быть внешний или внутренний, физический или психологический опыт. Там, где эта действи­тельность утверждается, она воспроизводит механическую картину мира. Каждое утверждение в ее рамках всегда ме­ханическое — неживое, узаконенное, общее, вещественное, безразличное.

Самолюбию человека, считал Лессинг, четырежды в течение человеческой истории была нанесена глубокая обида. Так, космологическая обида разрушила веру в то, что Земля центр мира. Затем биологическая обида устранила иллю­зию того, что человек в отличие от животных и растений имеет божественную душу. Начало XX в. принесло с со­бой психологическую обиду. Она устранила представление о том, что наше Я свободно и является хозяином в собствен­ном доме. Но все это ничто в сравнении с четвертой — ис­торической свободой. Она впервые прояснила тот факт, что история является необходимым мифом для жизни и у се­годняшнего поколения уже нет сил для поддержания это­го мифа[1].

История всегда рождалась и снова может родиться толь­ко из мифа, но пусть исследователь, полагал Лессинг, по­остережется искать этот миф в современной исторической науке. Она разрушает миф, она разрушает народ и его гре­зы. Она осуществляет работу современной культуры, кото­рая, независимо от своих внутренних целей, ведет к гибе­ли природы и к закату существования человека.

Современный историк, как и теолог, работает на «факультете современной науки». Как теолог относится к религии, является разрушителем ее гробниц, так и историка университетов Америки и Европы можно назвать подлинным врагом истории. Теологи в конечном счете остаются без религии, а историки — без истории.

Обычно выделяют следующие характеристики исторического события: последовательность во времени, однократ­ность и неповторимость, отнесенность к ценности — все это признаки, отличающие предмет истории, историческую реальность от предмета науки, от естественной реальности. Но это все необязательные признаки истории. Жизни Будды и Христа полны ценности, но это не история: всякий рассказ, легенда — последовательность событий во времени. История повторяется, есть даже разные варианты концепции вечного возвращения. Наконец, во всех науках есть исторические утверждения типа «В воскресенье ночью в 22 часа 15 минут взошла луна», но это также не имеет отношения к истории.

Лессинг утверждает, что современная ему наука исто­рия (т.е. история, поскольку она стремится быть научной) не что иное, как чувственная сторона механики. Точно так же понятие «развитие» есть не что иное, как механическое понятие движения во времени, получившее статус некой моральный максимы.

Все эти представления сегодняшних историков можно понять, считал Лессинг, как связь космологических мыслей Аристотеля (который понимал мир как бесконечную цепь движений) с глубоким смысловым образом, который Гераклит употреблял для жизни, — с образом волны или любого другого механического маятника. Можно мыслить мировую случаемость как связь ритма и такта. Но все это одинаково принадлежит к механике. История больше не миф и не символ, она несет на себе явный отпечаток абстрактных знаний. Ис­торик уже не почитает за честь быть хорошим рассказчиком. Он все чаще утверждает научность описываемой им действительности. Постепенно абстрактные знания вытесняют изначальное созерцание. Наука, в том числе и история как наука, все делает исчислимым.

Два современных вида человеческого мыслительного творчества — механика и история — проистекают из одной и той же интуиции. В основе античной истории лежали инту­иции эвклидовской геометрии, в основе нововременной ис­тории — механистические интуиции Декарта, Лейбница и других мыслителей. Исключительным примером духа истории как механики является, по Лессингу, теодицея Лейбница. Полнота исторических образов замещается пустотой поня­тийных символов, таких как бесконечный ряд, причинность как основной закон и т. д. Таким образом, между науками о природе и науками о духе принципиально нет никаких различий. Это все науки.

История, с точки зрения Лессинга, должна изучать жизнь, постигать в непосредственной интуиции ее бытие, но истори­ческое знание возможно лишь там, где бытие расчленено и может быть объяснено из этого расчленения. Все науки, по Лессингу, создают големов, вампиров, бездушных марионе­ток: «Если мыслить в пространстве, то возникает следующий мир привидений: тела, предметы, вещи, субстанции, моле­кулы, атомы. Если мыслить во времени, то этот мир призра­ков характеризуется словами событие, отдельный акт, дви­жение-протяжение, дифференциал. И для обоих видов: синтез или анализ, механический паллиатив. Слова синтетический, систематический точно так же далеки от жизни, как и им про­тивоположные аналитический, разлагающий, деструктивный»[2].

Есть жизнь, есть осознание жизни, а есть еще так на­зываемая историческая действительность, которая усилен­но внедряется между первыми двумя элементами. Постепенно жизнь и осознание жизни так отдаляются друг от друга, что «действительность» — инструментальное приспособление для господства над жизнью — вступает на место жизни, и теперь человек на вершине этой исчислимой механической духов­ности заменяет жизнь историей.

Сознание — это не текущий поток, оно живет в пере­межающихся областях света и тени. Оно может освещать все вокруг себя, а может погружаться во тьму, в сон. Поэтому сознание лишь приблизительное зеркало жизненного пере­живания. Наука все время пыталась перекинуть мост меж­ду сознанием и жизнью, жизненным переживанием, вводя понятие бесконечно малого, когда каждое длящееся пережи­вание мыслится как составленное из бесконечно многих нам не известных элементов или дифференциалов, которые нам всегда даны через их сумму или интеграл. Соответственно каждое историческое событие состоит из бесчисленных вре­менных частичек событийности или вводит, как феномено­логия, понятие сущностного созерцания, которое может дос­тичь непосредственной очевидности. С помощью этих школьных понятий дух охотится за неуловимой текущей жизнью, кото­рая всегда ускользает из ячеек раскинутой им сети.

Жизнь, полагал Лессинг, мы видим лишь в образе дей­ствительности, которая есть только аналогия жизни. Любая человеческая действительность, если она является знанием, прежде всего относится к механике, к математической ме­ханике. Например, каждое учение о государстве или обще­стве мыслит их состоящими из многих отдельных личнос­тей, где каждый «от природы» самостоятельно и свободно мыслит, но все связаны через закон или договор. Подобная фиктивная действительность есть результат деятельности ес­тественно-научной механики. Государствовед или нацио­нальный эконом не менее механистичны, чем физик или психолог. Понятие «индивидуум» в этих науках соответствует атому. Физикалистское понятие движения и инженерная практика здесь превращаются в категории работы, оборота, функции, силы и управления. «Оба мира, естественно-на­учный (физикалистский или психологический) и историко-социальный неизбежно механистичны. Общество, государ­ство, политика, хозяйство, бухгалтерия охватывающие всю планету человеческой деятельностью и рыночными отноше­ниями, есть факты разума, а не состояния жизни», — писал Лессинг[3].

Понятия индивидуума, Я, единственного также дале­ки от жизни как «мертвые» понятия государства, нации, общества, социальности. Призрачность понятий исторической науки, ориентированной на знания, хорошо видна в проблеме носителя истории. Субъекты в истории не даны эмпирически. Кто, к примеру, является историческим субъектом истории Германии или истории 73-го пехотного полка? Полк, замечает Лессинг, историю которого я описываю, вот уже 30 лет состоит из совершенно других людей; там не осталось ничего постоянного и очевидного, кроме разве что истлевших остатков знамени. Исторический субъект — это длящийся осадок текущей жизни. Прежде чем мы будем говорить об истории Европы, или об истории коммунистической партии, или об истории общества вегетерианцев, они должны уже существовать как действительные, и только тогда можно будет что-либо утверждать о них. Они не возникают впервые через историю или с историей. Однако история как наука отфильтровывает реальное хаотическое содержание жизни, и исторический носитель образуется на манер логики и математики, как пустая формула, которая тем более истинна, чем больше ее объем и меньше содержание.

Эта пустая формула может, по Лессингу, иметь отно­шение к жизни, если она наполняется моим страданием, потребностями, любовью и ненавистью, короче говоря, моей жизненностью.

Если бы история была только знанием о действитель­ности, то нельзя было бы уловить различие между истори­ческими и естественно-научными знаниями. В естественных науках мы наблюдаем ту же самую отстраненность, профильтрованность всего своеобразно жизненного. Там чувственный мир также превращается в мыслительно-символическое го­сударство теней с фиктивно обозначенным носителем. Если в истории — это государства, нации или 74-й полк, то в фи­зике — это кванты, количества, потенции, монады. Истин­ный носитель как бы исчезает в движении, в энергии. Са­мые любимые слова современной науки: процесс, функция, развитие, активность, активизм — как бы висят в безвоздушном ничто. Самые нелюбимые», противоположные пер­вым: субстанция, субстрат, материя, основа, носитель[4].

Если естествознание — это наука, то история — это только видимая наука. Естествознание всегда по-новому пересчи­тывает то, что давно уже посчитано. История же должна всегда по-новому переживать события, ее бы не было, если бы она не «переживала». История должна отказаться от вся­ких форм навязываемой ей научности, например от представления о постоянном прогрессивном развитии человечества. Лессинг приводит слова Густава Фехнера, согласно которому история Земли вовсе не представляет собой прогресса от более простого к более дифференцированному. Наоборот, неорганическая природа может быть понята как результат отбросов органического жизненного процесса. Но точно так же, считал Лессинг, если мы будем стоять на точ­ке зрения исторической науки, то прогресс на самом деле выражается в одеревенении, известковании, размножении неорганического как путь к вырождению и энтропии.

Концепция прогрессивного развития делает историю не только наукой, но и разновидностью религии. Все прино­сится в жертву будущему, и прежде всего настоящее, пере­живание ценности и очарования каждого момента. Человек жертвует свою душу духу прогресса и строит общество бу­дущего на костях сегодняшнего сообщества. Он каждый день и каждый образ воспринимает только с точки зрения раз­вития; он все время стремится вперед, не зная куда и зачем. Это трагедия человека, который все время отворачивается от себя настоящего, чтобы постичь себя в будущем.

Такое понятие жизни опять же есть перенесение на историю духа механики. Все живущее понимается только как форма движения. Но эта точка зрения стала абсолютной лишь в Новое время, когда наука окончательно вытеснила миф и всякого рода мифические объяснения истории и природы. Мифический человек рассматривал все, что появлялось на земле, не как причинную последовательность. Более уместен образ паутины, в которой каждая клеточка «судьбоносно» связана с другой и созерцающий дух может, подобно пауку, двигаться от одного узелка к другому.

Когда мы открываем законы, пишет Лессинг, мы имеем в виду только механическую сторону событийности и не об­ращаем внимания на содержание истории. Но если мы обра­тим внимание на содержание, то увидим, что не любое со­бытие становится историческим фактом. Когда мы замечаем, что светлые облака сегодня утром затянули небо, то это ут­верждение будет историческим, если оно поставлено в связь с чьей-то судьбой, играет роль в этой судьбе и т. д. Поставить в связь с судьбой — значит в определенном смысле опоэтизи­ровать событие: «На самом деле возникновение образов исто­рии из событийности есть поэтический процесс. Фантазия, желание, страстное стремление, страдание, надежда — все это более значимо, чем какой-нибудь научный смысл или воля к истине»[5].

Для нас действительное возникает, согласно Лессин-гу, тогда, когда мы отрешились от знаний и от действитель­ности. История в этом смысле родственна свободному от цели созерцанию, которое окрыляет любое художественное вол­нение. История родственна любому возвышающему одушев­лению любви, безвременному и далекому от действительности пылу религии. Для истории весь осознаваемый науками мир есть лишь трамплин к чему-то другому, нежели научная деятельность, направленная на уничтожение всяких иллю­зий. История строится на иллюзиях. Она «ослепляет» объек­тивную событийность человеческого мира страстными жела­ниями и надеждами, намерениями и ожиданиями любви и ненависти. Она формирует из мертвого мира движения про­изведения искусства и грезы — осмысленный мир сверхдей­ствительных событий. История существует только для об­ладающих творящим духом.

Этот дух не занимается селекцией прошлых событий, не отбирает различные истории прошлого с точки зрения ценности. Никакой истории, независимой от деятельности этого духа, «истории в себе», нет. Нет никакой действитель­ности истории. Любая действительность рассматривается нами сквозь наши идеалы и утопии. Жизнь и идеал, пережива­емое и грезящееся, естественное и желаемое в истории не­разрывны; их можно только чисто искусственно, понятий­но противопоставлять друг другу, как глаз и образ. Можно, перефразируя Канта, сказать, что идеалы и утопии без дей­ствительности пусты, а действительность без них слепа и невыразима, бессмысленна.

История не просто действительность, она текущий об­раз действительности, опоэтизированный и погруженный в гре­зы человеческим желанием. Поскольку история застывает в виде знания, она механика, поскольку она течет, она миф. История действительна, как механика, и жизненна, как миф. История как миф познает человеческую жизнь, а как наука — только смерть[6].

Все механические представления о линейном единстве истории, о мировой истории, о культурном процессе, чело­веческом прогрессе, о исторической действительности раз­биваются о тот факт, что у каждого народа существует свое понимание истории, другим недоступное. Это сравнимо с опытом живописи, который утверждается великими живо­писцами того или иного народа, живущего в определенном ландшафте. То же относится к историческому стилю и к смысловому характеру века.

История одного народа вовсе не порождает истории другого, следующего за ним. История, по Лессингу, вооб­ще возникает не из истории. Даже материалы одного дня ис­тории, которые в принципе могли бы быть собраны истори­ком (речи, лисьма, фильмы, акты, печатные труды, нужные для реконструкции этого одного дня) превосходят возмож­ности человеческой жизни.

Одни произведения искусства мало влияют на появ­ление, других. Картины или музыкальные труды в истории какой-либо культуры вовсе не образуют линейного ряда. Нет, например, единой линии музыкального развития. Как мно­гие жизненные откровения, музыка выступает всегда юной и творится теми инструментами и теми средствами выраже­ния, которые возможны в данной стране, в данном жизнен­ном окружении. Произведение искусства не образует ника­ких линейных рядов, но всегда выступает в новых, неизмеримо многоликих образованиях. Это механика, соглас­но Лессингу, выстраивает поэтов или философов в линию, утверждая, что новый поэт всегда стоит на плечах старого. Но в области жизненных выражений каждое произведение всегда опять новое, и каждое снова и снова содержит в себе все искусство или всю философию в целом.

Так же и каждая культура, рассматриваемая с точки зрения иной культуры, всегда уже другая культура. У Шпен-глера, как у Риккерта и Виндельбанда, мы встречаемся, считал Лессинг, с наивным гегелевским реализмом, который пыта­ется постичь некую действительную историю вне истори­ческих образов. Подобным же образом физика Ньютона предполагает некую внешнюю физическую реальность, не­зависимую от исторических образов науки.

Невозможно себе вообразить, полагал Лессинг, как видели мир в Древней Индии или в Древней Греции. Не­возможно представить себе, как видит мир другой человек, наш современник, т. е. другой человек со своим образова­нием, своей психологией, своим менталитетом. Тем более невозможно себе представить образ истории какого-нибудь народа, тысячу лет назад оставившего следы своей деятель­ности, которые не отражали никакой реальности и не были объясняющим символом для нас, а были выражением нового, вечно нового для этого народа мироощущения. «Эвклидов-ские века, увиденные глазами фаустовского человека, — это уже не эвклидовские века», — утверждал Лессинг[7].

Историческая наука, ищущая во всем причинно-след­ственные связи, не может объяснить, почему родственные души влияют друг на друга поверх всех пространственных связей. Нельзя причинно объяснить, почему одни люди все время попадается нам на пути, а другие, которых мы хоте­ли бы видеть, почти никогда не встречаются. Причинно нельзя понять, почему внутренне связанные между собой люди не могут жить друг без друга и умирают, как в сказке, в один и тот же день. Эти факты, которые Лейбниц объяснял через предустановленную гармонию, имеют, по Лессингу, не логи­ческую, а металогическую природу. Они проявляются совсем иным, чем исторические законы, образом. Их выражение от­крывает подлинное лицо жизни. Эти неосознаваемые судь­боносные единства открыты созерцанию, а не логической мысли; они существуют по ту сторону пространственно-временной событийности. В этой «потусторонней» сфере совпадают свобода и необходимость и все события проявляются как облик одной, неведомой нам, сущности. Здесь, считал мыс­литель, мы переходим в область мистики, поскольку исхо­дим из предположения, что существуют неосознаваемые вза­имосвязи любых событийных фактов со всеми другими. Это подобно организму, в котором ни одна клетка не может быть изменена без изменения всего организма. Так, муха, пол­зущая по листу бумаги, может быть связана с насморком эмира Афганистана, с закатом звезды X в такой-то туманности, со смертью муравья, с катастрофой между Лондоном и Брай­тоном, с каналами Марса. Но, разумеется, вне этой смыс­ловой связи ни одно положение не может быть выражено как историческая закономерность так, что мы могли бы сказать: определенный факт А вызвал определенный факт Б.

Речь идет не о причинной, т. е. механически понятой связи, вообще не о какой-либо однозначной связи, а о ха­рактерном физиономическом единстве. Такое единство имеют в виду мистики, когда говорят, что, несмотря на разрыв в пространстве и во времени, несмотря на войны и закат мира, несмотря на любовь и ненависть, на миллиарды рождений и смертей, мы все и всегда соединимы в единой радости.

Механически-причинная связь относится к этой сущностной, ультракаузальной связи как отдельный аккорд к единству мелодии. Какую нить причинно-следственной связи я могу вытащить из этого единого клубка и какой получится узор из этой нити, зависит от желания и интересов исследователя. Каждое объяснение есть установленная взаи­мосвязь, взятая с определенной точки зрения. «Но вневременное единство события есть сущностно-единая жизнь. И ее нельзя ни охватить, ни объяснить, ни измерить, ни обосновать. Но в этом выражается облик мира»[8].

Проницательный исторический ум ясно видит негатив­ную природу любого изменения, которое окружено не сви­детельством или судьбой, а произволом, умыслом и целью. Он видит абсурдность любой «научно зафиксированной» исторической действительности, которая всегда противоречит событиям в природе и природной судьбе. Никакая другая истина недоступна, поскольку история понимается только как действительность. Но история не есть действительность, она есть освобождение от действительности. Она есть грезы, миф или даже утешительная ложь. Все, что угодно, только не действительность.

История всегда неопределенна (невозможна), всегда мистична. Поскольку в истории факты передаются через многих свидетелей, возрастает неопределенность передачи, пока совсем не становится мифом. Лаплас сравнивал» такой способ познания с рассматриванием предмета через кристалл: мы всегда видим только символ или тень, указывающую на бывшую действительность.

Из действительности наш дух абстрагирует сферу об­разов, и, наоборот, эта сфера образов служит для построе­ния действительности. Мы преобразуем нашу действитель­ность в мир поэзии и этот мир — снова в действительность. Например, мы принимаем, что миф о Христе возник из ка­кого-то исторического ядра. Но из этого мы не заключаем, что идеал Христа обратно воплощался в историю. Мы мо­жем его обозначить как пластично влияющую силу: все, во что человек верит, каким-то образом было действительным, и наоборот,   действительным может быть только то, во что человек верит. В этом смысле никакая действительность не дана без предпосылок веры, и не может быть никакой веры без действительности. «Всегда сначала миф, который потом будет действительностью; всегда сначала действительность, которая потом будет мифом. Этот обмен образа и жизни, пе­ремешивание обоих и взаимное разрешение и есть процесс истории»[9].

Тем не менее возникает вопрос: почему поэтическая природа истории так долго оставалась скрытой? Это проис­ходило от того, полагал Лессинг, что предмет наших жела­ний находился слишком близко ко времени нашей жизни; мы не могли наблюдать за короткое течение жизни, как вся наша действительность преобразовывалась и становилась Sage (сказанием).

Работа истории заключается не в том, чтобы накапли­вать все новые факты истории. Историк должен быть поэтом, преобразующим действительность так, чтобы она придавала смысл и значимость человеческим поступкам. Только поэти­чески осмысленный факт становится фактом истории, рассмат­ривается в горизонте истории, в горизонте вечности и тем самым оправдывается как существующий.

У человека всегда имеется насущная потребность все случающееся связывать с историей. Эта смыслодающая ис­торическая потребность так сильна, что каждый человек чувствует мистическую необходимость своей жизни и смер­ти. То, что Фритц встретил Грету, и именно ее, должно объяс­няться из прошлой жизни души, из природной необходимости и т. д. Для большинства людей невыносима жизнь в мире случайности. «Было бы бессмысленно утверждать, что «все действительное разумно», правильнее сказать, что мы при­нуждены считать все действительное разумным, так как осоз­нанная действительность всегда только путь к нашему при­данию   смысла бессмысленному»[10].

В. Д. Губин, В.И. Стрелков

Из книги «Власть истории», 2008

Примечания

[1] См.: Lessing T. Geschichte als Sinngebung des Sinnlosen (oder die Geburt der Geschichte aus dem Mythos). Leipzig, 1927 S. 23.

[2] Op. cit. S.133.

[3] Op. cit. S.135.

[4] Op. cit. S.167.

[5] Op. cit. S. 82.

[6] Op. cit. S. 92.

[7] Op. cit. S. 108.

[8] Op. cit. S.155.

[9] Op. cit. S. 208.

[10] Op. cit. S. 215.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

7 + = 16

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: